Поехали в тюрьму: как я водила туда студентов

— Почему вы такие счастливые? На свадьбу к кому-то едете?

— Нет! В тюрьму!

У студентов юридического факультета, которым я на протяжении семестра преподавала психологию, были довольно оригинальные интересы. В рамках моего курса юные души страстно желали побывать в психиатрической больнице, тюрьме и морге. Музеи, театры и другие пропитанные позитивом «официально-приличные» места не интересовали вовсе.

Как преподаватель, я пошла навстречу столь ярко выраженному познавательному интересу. Особенно учитывая то, что, по моему мнению, увлеченность современной молодежи следует лелеять, поддерживать и всячески оберегать (профилактика равнодушия и нигилизма).

Среди деятелей вуза организовать эту поездку казалось привлекательным лишь мне. Коллеги на меня скептически посмотрели, похихикав, и спрогнозировали, что мне одной устроить такой поход не удастся, а помогать отказались. Даже почему-то испугались и глянули как на сумасшедшую: «Оно тебе надо? Тебе же за это не доплатят. Чего свое личное время тратить?». Мне же было интересно, к тому же выпала отличная возможность. Я люблю острые ощущения и всегда использую повод их получить.

В Департаменте исполнения наказаний тоже округлили глаза на мой энтузиазм: 

— Куда-куда вы хотите попасть?! Да еще и студентов с собой привести? У нас не музей!

Чтобы «набить цену» своему учреждению, «карательный» начальник даже умудрился заявить, что в места лишения свободы Киевской области хочет попасть пол-Киева… Он говорил это не в шутку. Видимо, какое-то специфическое восприятие действительности руководителями таких заведений. За несколько лет до того начальник другой колонии с гордостью поведал мне, что «тюрьма — это лицо общества».

Пришлось ездить за разрешением раз пять… Каждый раз — всё чудесатее. Например, сплю я в десять утра (для меня это — еще петухи не пели), никого не трогаю. Тут телефонный звонок:

— В 10 часов Вас ждет начальник Департамента для принятия решения о вашем тюремном путешествии.

— Сейчас без двух минут 10. Если я за эти две минуты с другого конца города не успею приехать, он подождет?

— Ну, может, минут 15…

Таксист опасливо на меня озирался, когда узнал, куда это я так радостно полураздетая лечу…

Наконец я получила  разрешение на посещение Бориспольской исправительной колонии №119 в селе Мартусовка. Всё было очень строго: желающие попасть в это закрытое и недоступное учреждение заблаговременно подавали сведения о себе. Когда же туда ехали, лица у всех были такие счастливые, что прохожие спрашивали: «Это вы на свадьбу к кому-то едете?». На что мы радостно отвечали: «Нет! В тюрьму!». А почему бы и не быть счастливыми тем лицам, когда имеешь возможность прикоснуться к запретному, к тому, о чем кинофильмы снимают и подавляющее большинство знает лишь по догадкам…

Гул и почти гром, с которым открывали для нас огромные бронированные тюремные ворота, мгновенно стёр все улыбки. Испуг усилился, когда нас завели на КПП с большой ямой посередине. Эта яма позволяет проверять снизу автомобили для выявления желающих сбежать.

Суровые охранники долго изучали наши документы и все же пропустили. Местный начальник рассказал, что подопечных там — 670 человек, осужденных впервые. Для рецидивистов и тех, кто совершил преступление повторно, предназначены другие учреждения. Новички же попадают в колонии именно такого типа.

Что же там такое?

Прежде всего повели нас в местный следственный изолятор. Повели без преувеличения: и спереди шла охрана, и позади — заградительный отряд. СИЗО — помещение, где лица находятся временно, до решения их будущей (уголовной или нет) судьбы. Сюда обычно свозят тех, кто не поместился в киевское СИЗО (в Мартусовке ближайшая к столице колония).

В комнатах, по размеру немного напоминающих родильные палаты в больницах, наставлены двухъярусные кровати, с которых обитатели смотрят телевизор. Почти все они очень молоды. Средний возраст осужденного в колонии составлял на тот момент всего 21 год, самому старшему было 65. Хотя — странная вещь. Сколько кому лет, невооруженным глазом не определить. В этом небольшом изоляторе это еще не так заметно, здесь они еще, как говорят сами осужденные, «свежие». Удивляешься потом: идет себе мужичок, на вид хорошо за 40, а ему всего 33…

Этот возрастной феномен действует и на работников охраны — они выглядят в среднем на 5–10 лет старше. Почему? Психофизического напряжения очень много. Для всех. Создают его они сами: одни стремятся вырваться, а другие — удержать. И эта постоянная борьба, на каком бы уровне она ни происходила, длится каждую минуту. Ошибки здесь означают потерю жизни — об этом ощутимо напоминают парни с автоматами, бдящие с вышек, кто и где находится.

Кстати, колонию опоясывают несколько цепей высоченных бетонных заборов, между которыми песок летом и снег зимой должны поддерживаться в определенных узорах, чтобы показывать, ходил по ним кто-то или нет. Про обильные кружева колючей проволоки под током уже и не говорю.

Соответственно, в первой «экскурсионной комнате» парни из мартусовского СИЗО разговорчивыми не были. Таращились с легким испугом на красивых девочек-студенток, которые, прячась друг за другом, боялись пошевелиться, не то что вопросы задавать. А говорить действительно было нечего. Разве что: «Как сидите?». Но как-то это некорректно. И все смотрели на меня, рассчитывая, что преподавателю всегда есть что сказать. Но я выдавила из себя лишь: «Рады ли вы нас видеть?». Атмосфера сразу улучшилась. Кто-то хихикнул и предложил остаться с ними и проверить — рады или нет. От этих слов на лицах «хозяев» появилось мечтательное выражение, а студентки вздрогнули и поспешили идти дальше.

Интересное наблюдение

Когда наша группа только приближалась, осужденные, кто мог, высовывались из окон и либо аплодировали, либо что-то выкрикивали. А когда мы подходили ближе, они молчали и бледнели.

Дальше пошли «на карантин». Этим термином обозначается тут отделение первого приема на постоянное проживание. В отличие от СИЗО, из которого может посчастливиться уехать домой, с «карантина» путь лишь к одной из довольно уютных камер. Здесь проверяют на предмет заболеваний, работоспособности, профессиональной и личной устремлённости. Последняя бывает позитивной и наоборот. «Позитивисты» получают работу и приобщаются к местной жизни. На остальных оказывается воспитательное воздействие, пока их соседство не перестанет угрожать безопасности.

Касательно особенностей этого влияния, наверняка удалось выяснить лишь то, что наиболее непокорных помещают в «яму» — специальный изолятор, где не дают гулять во дворе и курить. Последняя мера крайне неприятна для курильщиков, а таковыми среди осужденных являются почти все.

Осмотр прибранных, скромных комнаток с телевизорами, личными вещами и даже котятами, где живут вместе 4–15 осужденных, побудил спросить: «А где же здесь камеры?». Оказалось, что эти комнаты и есть камеры, а сама тюрьма изнутри напоминает большое общежитие.

Дальше идем в пекарню. Нам показывают, как осужденные кулинарят, изготавливают макароны и крупы. Двое парней в фартуках рассказывают, что один из них «сидит» за разбой, а другой — за угон автомобиля. После каждого слова они смотрят на охрану, которая нас сопровождает, поэтому особой красноречивости тоже не было.

Огромная столовая наподобие студенческой ничем особенным не отличалась. Кроме меню — если верить перечню блюд, тут кормят чуть ли не лучше, чем моих подопечных в университетской столовой (ежедневно рыба и мясо). Кстати, то же самое можно сказать и о расписании в общежитиях: продолжительность разрешенного личного времени у осужденных значительно больше.

Поугощали нас тюремным хлебушком. Простой он такой, напоминает украинское село. Ещё и из муки низкого сорта — как раз для диетического питания. Еще немного, и это исправительное заведение можно спутать с оздоровительным санаторием. Может, потому, что когда-то здесь и было нечто подобное: профилакторий для лечения лиц с алкогольной зависимостью.

«Украл, выпил, в тюрьму — романтика!»

Наконец удалось нам пообщаться с самими «зеками». Они называли статьи Уголовного кодекса, по которым были осуждены, а студенты кичились знаниями законодательства: разбой; причинение тяжких телесных повреждений, в результате которых наступила смерть потерпевшего; убийство… За него отбывал срок самый неприметный из всех. Подробности рассказывать не захотел, похвастался лишь тем, что смог-таки, хоть и «на нарах», закончить написание книги, которая была недавно опубликована — «День начинается с ночи».

Меня как психолога волновал лишь один вопрос: заглядывают ли в глаза жертве агрессоры? Имеет ли значение для них то, кого они убивают, калечат, у кого отбирают имущество? Или всё безразлично, главное, чтобы одежда у потерпевшего была подороже да чтобы вещи ценные нашлись?

Отвечать прямо собеседники не хотели. Кое-кто начинал корчить из себя героя, кое-кто просто улыбался или отказывался отвечать. Кто-то рассказывал детективную историю о побеге от следователей и укрывательстве на «конспиративных» квартирах. Но сводилось всё к одному: безразлично им, кто страдает от их преступлений. Нет среди них благородных «робингудов», наказывающих плохих ради хороших. Люди для них — лишь добыча, отличающаяся только по степени защищенности: легко напасть или нет…

И весь геройский налёт сразу сползал. И бедная жизнь не оправдывала преступлений и равнодушия. Так, может, и нам должна быть безразлична их судьба? Ибо гуманность здесь является синонимом глупости и той самой незащищенности, что подсвечивается как мишень.

Студенты спрашивали, что уважаемые «зеки» улучшили бы в «своей» тюрьме. Вопрос воспринимался апатично: «Мы не задумываемся над этим». О планах и мечтах: «Лишь бы нормально выйти отсюда, жизнь сама покажет, что будет». То есть что будет — не важно, я — здесь и сейчас, а что надо улучшить — не задумываюсь…

Наиболее ценным из тех разговоров было определение того, что главной проблемой, с которой столкнулись осужденные во время досудебного и судебного следствия, был непрофессионализм юристов. Относясь к своим обязанностям спустя рукава, они формально вершили судьбы людей. Это было единственное пожелание к студентам, будущим юристам: будьте профессионалами; если допустили ошибки — найдите в себе мужество их признать и исправить.

А у вас есть наручники?

Повели нас дальше, в комнату спецсредств. Устройства, чтобы удерживать осужденного, выглядят как длинная палка, на конце которой ошейник из колючей проволоки, палки с крючками — для конечностей. Еще были большие молотки для пробивания дверей, тонкие и острые проволоки для обысков, специальные перчатки для отражения нападений, пластиковые щиты (наподобие средневеково-рыцарских), бронежилеты и «дезодоранты» (газовые баллончики). Лично меня очень увлекли наручники. От них веяло чем-то настолько страшным, что просто завораживало… Не говоря уже об ощущении, когда я попросила их на мне застегнуть, а потом, как в фильмах, растирала запястья (сейчас мечтаю такую цацку себе приобрести, и чтобы была настоящая, а не из секс-шопа!).

Пошли потом в клуб — актовый зал, просторное помещение для культурных мероприятий (концерты, спектакли). Когда мы зашли туда впервые, все были развернуты к нам спинами, и начальники запретили осужденным поворачиваться. Потом удалось пообщаться, хотя вопросов снова-таки не было. Несколько ближайших осужденных хихикали на фоне общей тишины, чем вызвали моё преподавательское: «Чего так весело, первая парта?!», хотя в данном случае уместнее было сказать — «Первая лавка».

На территории колонии находилась маленькая церковь, староста там — тоже «сиделец». Выглядит как типичный церковный служитель: речь медленная и уважительная, знаком с каноническим правом. Там даже завязалась богословская дискуссия на тему того, с какого именно боку от Божьей Матери должен быть изображен Иисус Христос (осужденные сами иконы рисуют): один из студентов настаивал, что слева, а «пастор» доказывал, что можно и справа.

Покажи автомат

Напоследок показали нам «яму». Изолятор, в котором держат непокорных и тех, кто своими действиями нарушает дисциплину. Это подвальное помещение, куда ведут странно большого размера ступеньки. Камеры там уже больше напоминали почерпнутые из кино образы: голые темные стены, несколько откидных кроватей и живописный санузел. Прохладно — температура никогда не поднимается выше 18 градусов.

Всех интересовало, бьют ли осужденных. На это ответили, что каждый акт применения физического насилия фиксируется соответствующим документом, в котором объясняется, зачем это было нужно. Бывший руководитель учреждения рассказал о специфических договорах между охраной и осужденными: либо карцер, либо определенное количество ударов палкой. Преимущественно выбирают палку.

Но больше всего поразил уголок, где обитатели изолятора выгуливаются подышать часок свежим воздухом. Напоминает он расстрельные дворики, где в фильмах фашисты казнили военнопленных: будто находишься на дне высокой холодной бетонной воронки, а сверху ситечко-решетка, и только через нее можно увидеть небо.

Последним штрихом была любезность охранников с вышек — на наши многочисленные просьбы они таки показали в окошки свои автоматы, что и было определенным салютом в нашу честь (настаивать, чтобы они еще и постреляли, мы не стали).

Нелли Верховская Психолог, кандидат психологических наук Больше о нестандартных отношениях смотрите на моём YouTube-канале